Орлуша

Поэзия. И не только

Правда

       «Пока под небом есть земная твердь,
       Пока есть сердца стук и пульса дрожь,
       Правдивы лишь рождение и смерть,
       А всё, что между ними — это ложь!»
              А. А. Орлов (1957—2041)

Решительно вдруг возопив: «Я не прав, да?!!
И борщ ты умеешь варить?!!» —
Степанов решил говорить только правду
И начал её говорить.

Он тёще сказал про отвисшие сиськи
И тестю — про маленький член,
Короче, ушёл не как трус, по-английски,
А гордо поднявшись с колен.

Остатки борща со щеки утирая,
Степанов спустился во двор,
Кому-то в сердцах про себя повторяя:
«Серьёзный нас ждёт разговор!»
На лбу наливается шишка от скалки…
Степанов решил: не беда!
За правду и скалкой по роже не жалко,
Коль прервана лжи череда.

Навстречу шагает соседка из третьей,
Супруга под локоть держа,
Который вернулся вчера на рассвете
От рыжей с вверху этажа.

Степанову правда язык развязала,
Как птица вольна и легка,
И всё, что он знал, тем двоим рассказал он,
Короче, спалил мужика.

Там было, в рассказе, чему удивиться
Двум любящим нежно сердцам:
Там были сантехник, там были девицы,
Там даже Степанов был сам!

Ах, как он бежал! Как они его гнали,
Пока он не скрылся в метро!
«А правды-то, милые, не ожидали!» —
Степанов подумал хитро.

Под глазом синяк охлаждая монетой,
Степанов подумал: «Фигня!
Я правду несу всему белому свету
И фиг остановишь меня!»

«Я жил среди лживых тупых раздолбанов,
Теперь я — другой персонаж…»
И вдруг он услышал: «Здорово, Степанов,
Любимый сотрудничек наш!»

Прижатый к нему толчеёю метровской
Начальник отдела стоял
И радостью лживой, типично московской,
От встречи случайной сиял.

Степанов не стал, как всегда, улыбаться,
В глазах его вспыхнула жесть
«Начальник, — сказал он, — кончай прижиматься,
И выслушай правду как есть!»

«Тебя ненавидят уборщицы даже,
Хотя они мозгом сильней,
С тобой ни одна за бесплатно не ляжет,
И нету тупей тебя пней!

Ты спёр результаты работы отдела
Для докторской, скажет любой.
Короче, ты вреден для нашего дела
И мне неприятно с тобой».

Начальство весьма удивилось, похоже,
А правда лилась как с листа:
Степанов добавил: «Еврейская рожа,
За что вы распяли Христа?»

Слегка получивши по яйцам коленом
(за правду терпеть не впервой),
Степанов наверх из подземного плена
С приподнятой шёл головой.

Он вышел, на солнце правдивое глядя,
На площади Красных ворот,
И тут со словами «Мешаете, дядя!»
Прыщавый подходит урод.

Парнишка по-русски трендел без акцента,
Малец не просил на пивко,
На майке его был портрет президента,
И флаг был надет на древко.

Таких же, как он, и в такой же одёже
Тыщ десять стояло вокруг.
«Ну что же, по роже — так значит по роже…» —
Подумал наш искренний друг.

Степанов был яростен, зол и бесстрашен,
И скоро, уже в микрофон,
Услышало правду движение «Ваши»,
Издав возмущения стон.

Степанов вещал о судебной системе,
О слова свободе вещал,
Пока не услышал: «Ты, дядя, не в теме
И правдой немного достал!»

Уже в склифосовском приёмном покое,
Степанов хирургу сказал,
Что медикам брать с пациентов не стоит,
Вот он никогда бы не взял.

Хирург оказался не робких десятков.
На фразу: «Что, не чем, блин, крыть?» —
Ответил с улыбкой: «Я вас не за взятку,
Бесплатно могу здесь урыть!»

…Уже в ментовской, отойдя от наркоза,
Степанов увидел ментов,
Но их протокола фальшивую прозу
Он был подписать не готов.
Он вспомнил им всё: и стрельбу в магазинах,
И страх, и бесправия плен,
ГАИ, ДПС и проверку грузинов,
И то, что он общества член.

«Пусть ноги и руки под гипсом не гнутся,
Зато я им правду сказал!» —
Не зная, в кого вдруг менты обернутся,
Степанов защурил глаза.

Под яростный визг милицейской сирены
Он яростно фишку прогнал
Про то, что неясно, с какого бы хрена
Доверен ментам спецсигнал.

Когда с него синее сняли ведёрко,
Степанова бросило в хлад:
Допрос продолжал не сержант в гимнастёрке,
А некто, одетый в халат.

Все стулья и стол были к полу прибиты,
Стоял санитар, мускулист,
И доктор усталый, какой-то небритый
И явно, что не окулист.

«Ну что, сульфазину дадим для разведки?
Потом для спокойствия — бром…
Диагноз сегодня достаточно редкий —
Безудержной правды синдром…»

При этих словах эскулап молоточком,
Таким, что быков забивать,
Ударил Степанова ловко и точно
Под чашечку, так его мать!

Степанов орал: «Ваш халат — мимикрия!
А я для того и живу,
Что маску карательной психиатрии
Сейчас с кого нужно сорву!»

«Ответите, гады, за смерть диссидентов,
За боль, что терпел Даниэль!»
Ему отвечали: «Да это — моментом,
Но вам бы скорее в постель!»

Кровать продержала его без движенья
Сто двадцать примерно часов,
Степанова мучили сны и сомненья,
И то, что снаружи — засов.

А после — забывший, что врал Гиппократу,
Седой психиатр Лаптов
Сказал, молоток показав многократно:
«Ты к общей палате готов».

В «правдивой» палате под номером тридцать,
Где мягкие стены в горох,
С удобством давно удалось разместиться
Всем тем, кто правдивы как лох.

Там были Коперник, Джордано и Бруно,
Платон, Достоевский, Сократ,
Там — Пушкин, и Кафка, и Лермонтов юный,
И бывший один демократ.

Короче, Степанов попал, куда надо,
И пусть холодильник там пуст,
Но там не звучит ничего, кроме правды,
Из чистых и пламенных уст.

Поев то, что дали, без скорбного вздоха,
Степанов припомнил: жена!
И тут же подумал: «Борща бы неплохо…
Неплохо готовит она…»

И понял Степанов вдруг ясно и чётко,
Что, может быть, он идиот?
Что правдой становится то за решёткой,
Что ложью на воле живёт?

Что если бы все, как и он, в самом деле
Правдивыми стали подряд,
То все бы с ним рядом сегодня сидели,
А всем же не хватит палат!

Правдивый Степанов в «правдивой» палате
В надежде на правду живёт
И верит, хоть ходит в халате на вате,
Что к правде дорожку найдёт.

За блок сигарет и за два «Пепсодента»,
Чтоб срок излеченья скостить,
Он из санитарской звонит Президенту
И просит за правду простить.

Ему Президент говорит: «Понимаю.
Ты — это, Степанов, не плачь!»
А бедный Степанов сидит и не знает,
Что это на трубке — главврач…

От души © 2000-2016 a-orlusha